Тэффи. Экзамен



Тэ́ффи (настоящее имя — Наде́жда Алекса́ндровна Ло́хвицкая, в замужестве — Бучи́нская; 09 (21) мая 1872 год, Санкт-Петербург — 6 октября 1952 года, Париж) — русская писательница и поэтесса, мемуаристка, переводчица, автор таких знаменитых рассказов, как «Демоническая женщина» и «Ке фер». После революции эмигрировала. Сестра поэтессы Мирры Лохвицкой и военного деятеля Николая Александровича Лохвицкого.

 

ТЭФФИ

ЮМОРИСТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ

 

 

Экзамен

 

На подготовку к экзамену по географии дали три дня. Два из них Маничка потратила на примерку нового корсета с настоящей планшеткой. На третий день вечером села заниматься.

 

Открыла книгу, развернула карту и – сразу поняла, что не знает ровно ничего. Ни рек, ни гор, ни городов, ни морей, ни заливов, ни бухт, ни губ, ни перешейков – ровно ничего.

 

А их было много, и каждая штука чем-нибудь славилась.

 

Индийское море славилось тайфуном, Вязьма – пряниками, Пампасы – лесами, Льяносы – степями, Венеция – каналами, Китай – уважением к предкам.

 

Все славилось!

 

Хорошая славушка дома сидит, а худая по свету бежит – и даже Пинские болота славились лихорадками.

 

Подзубрить названия Маничка еще, может быть, и успела бы, но уж со славой ни за что не справиться.

 

– Господи, дай выдержать экзамен по географии рабе твоей Марии!

 

И написала на полях карты: "Господи, дай! Господи, дай! Господи, дай!"

 

Три раза.

 

Потом загадала: напишу двенадцать раз "Господи, дай", тогда выдержу экзамен.

 

Написала двенадцать раз, но, уже дописывая последнее слово, сама себя уличила:

 

– Ага! Рада, что до конца написала. Нет, матушка! Хочешь выдержать экзамен, так напиши еще двенадцать раз, а лучше и все двадцать.

 

Достала тетрадку, так как на полях карты было места мало, и села писать. Писала и приговаривала:

 

– Воображаешь, что двадцать раз напишешь, так и экзамен выдержишь? Нет, милая моя, напиши-ка пятьдесят раз! Может быть, тогда что-нибудь и выйдет. Пятьдесят? Обрадовалась, что скоро отделаешься! А? Сто раз, и ни слова меньше…

 

Перо трещит и кляксит.

 

Маничка отказывается от ужина и чая. Ей некогда. Щеки у нее горят, ее всю трясет от спешной, лихорадочной работы.

 

В три часа ночи, исписав две тетради и клякспапир, она уснула над столом.

 

Тупая и сонная, она вошла в класс.

 

Все уже были в сборе и делились друг с другом своим волнением.

 

– У меня каждую минуту сердце останавливается на полчаса! – говорила первая ученица, закатывая глаза.

 

На столе уже лежали билеты. Самый неопытный глаз мог мгновенно разделить их на четыре сорта: билеты, согнутые трубочкой, лодочкой, уголками кверху и уголками вниз.

 

Но темные личности с последних скамеек, состряпавшие эту хитрую штуку, находили, что все еще мало, и вертелись около стола, поправляя билеты, чтобы было повиднее.

 

– Маня Куксина! – закричали они. – Ты какие билеты вызубрила? А? Вот замечай как следует: лодочкой – это пять первых номеров, а трубочкой пять следующих, а с уголками…

 

Но Маничка не дослушала. С тоской подумала она, что вся эта ученая техника создана не для нее, не вызубрившей ни одного билета, и сказала гордо:

 

– Стыдно так мошенничать! Нужно учиться для себя, а не для отметок.

 

Вошел учитель, сел, равнодушно собрал все билеты и, аккуратно расправив, перетасовал их. Тихий стон прошел по классу. Заволновались и заколыхались, как рожь под ветром.

 

– Госпожа Куксина! Пожалуйте сюда.

 

Маничка взяла билет и прочла. "Климат Германии. Природа Америки. Города Северной Америки"…

 

– Пожалуйста, госпожа Куксина. Что вы знаете о климате Германии?

 

Маничка посмотрела на него таким взглядом, точно хотела сказать: "За что мучаешь животных?" – и, задыхаясь, пролепетала:

 

– Климат Германии славится тем, что в нем нет большой разницы между климатом севера и климатом юга, потому что Германия, чем южнее, тем севернее…

 

Учитель приподнял бровь и внимательно посмотрел на Маничкин рот.

 

– Так-с!

 

Подумал и прибавил:

 

– Вы ничего не знаете о климате Германии, госпожа Куксина. Расскажите, что вы знаете о природе Америки?

 

Маничка, точно подавленная несправедливым отношением учителя к ее познаниям, опустила голову и кротко ответила:

 

– Америка славится пампасами.

 

Учитель молчал, и Маничка, выждав минуту, прибавила чуть слышно:

 

– А пампасы льяносами.

 

Учитель вздохнул шумно, точно проснулся, и сказал с чувством:

 

– Садитесь, госпожа Куксина.

 

Следующий экзамен был по истории.

 

Классная дама предупредила строго:

 

– Смотрите, Куксина! Двух переэкзаменовок вам не дадут. Готовьтесь как следует по истории, а то останетесь на второй год! Срам какой!

 

Весь следующий день Маничка была подавлена. Хотела развлечься и купила у мороженщика десять порций фисташкового, а вечером уже не по своей воле приняла касторку.

 

Зато на другой день – последний перед экзаменами – пролежала на диване, читая "Вторую жену" Марлитта, чтобы дать отдохнуть голове, переутомленной географией.

 

Вечером села за Иловайского и робко написала десять раз подряд: "Господи, дай…"

 

Усмехнулась горько и сказала:

 

– Десять раз! Очень Богу нужно десять раз! Вот написать бы раз полтораста, другое дело было бы!

 

В шесть часов утра тетка из соседней комнаты услышала, как Маничка говорила сама с собой на два тона. Один тон стонал:

 

– Не могу больше! Ух, не могу!

 

Другой ехидничал:

 

– Ага! Не можешь! Тысячу шестьсот раз не можешь написать "Господи, дай", а экзамен выдерживать – так это ты хочешь! Так это тебе подавай! За это пиши двести тысяч раз! Нечего! Нечего!

 

Испуганная тетка прогнала Маничку спать.

 

– Нельзя так. Зубрить тоже в меру нужно. Переутомишься – ничего завтра ответить не сообразишь.

 

В классе старая картина.

 

Испуганный шепот и волнение, и сердце первой ученицы, останавливающееся каждую минуту на три часа, и билеты, гуляющие по столу на четырех ножках, и равнодушно перетасовывающий их учитель.

 

Маничка сидит и, ожидая своей участи, пишет на обложке старой тетради: "Господи, дай".

 

Успеть бы только исписать ровно шестьсот раз, и она блестяще выдержит!

 

– Госпожа Куксина Мария!

 

Нет, не успела!

 

Учитель злится, ехидничает, спрашивает всех не по билетам, а вразбивку.

 

– Что вы знаете о войнах Анны Иоанновны, госпожа Куксина, и об их последствиях?

 

Что-то забрезжило в усталой Маничкиной голове:

 

– Жизнь Анны Иоанновны была чревата… Анна Иоанновны чревата… Войны Анны Иоанновны были чреваты…

 

Она приостановилась, задохнувшись, и сказала еще, точно вспомнив наконец то, что нужно:

 

– Последствия у Анны Иоанновны были чреватые…

 

И замолчала.

 

Учитель забрал бороду в ладонь и прижал к носу.

 

Маничка всей душой следила за этой операцией, и глаза ее говорили: "За что мучаешь животных?"

 

– Не расскажите ли теперь, госпожа Куксина, – вкрадчиво спросил учитель, – почему Орлеанская дева была прозвана Орлеанской?

 

Маничка чувствовала, что это последний вопрос, влекущий огромные, самые "чреватые последствия". Правильный ответ нес с собой: велосипед, обещанный теткой за переход в следующий класс, и вечную дружбу с Лизой Бекиной, с которой, провалившись, придется разлучиться. Лиза уже выдержала и перейдет благополучно.

 

– Ну-с? – торопил учитель, сгоравший, по-видимому, от любопытства услышать Маничкин ответ. – Почему же ее прозвали Орлеанской?

 

Маничка мысленно дала обет никогда не есть сладкого и не грубиянить. Посмотрела на икону, откашлялась и ответила твердо, глядя учителю прямо в глаза:

 

– Потому что была девица.

 

 

Тэффи